“Открытый урок” и Дмитрий Быков

  • 2013.10.09
  • 8442

1. Дмитрий, миллионы зрителей RTVi смогут стать вольнослушателями Вашего “Открытого урока”. Вы начинаете танцевать от печки, то есть от Пушкина. Неужели в “Евгении Онегине”, которого раздраконили вдоль и поперек, от Белинского и Писарева - до Лотмана и Набокова, - еще можно открыть что-то не найденное?

-- Не то чтобы совсем не найденное, но ускользавшее от многих интерпретаторов. Думаю, роман верно понял один Писарев -- в XIX веке, -- да Игорь Дьяконов в замечательной работе «Об истории замысла «Евгения Онегина». Онегин враждебен Пушкину в той же мере, что Самгин -- Горькому, и тип более или менее схожий: демонизм, высочайшее самомнение без всяких на то оснований, отсутствие каких-либо талантов, кроме умения делать вид (т. е. «с ученым видом знатока хранить молчанье в важном споре»). Для женщин этот тип всегда привлекателен, ибо их привлекает пустота, которую они могут населить и наделить чем угодно. «Онегин» -- акт мести весьма многим отечественным байронитам, как называл этот тип Аксенов; в первую очередь, конечно, -- Раевскому, адресату «Демона» и «Коварности». Тем, кто более или менее в курсе истории отношений А.Раевского с Пушкиным и с Е.К.Воронцовой, -- понимает, в кого метит «Онегин». Но замысел романа сформировался еще до этой истории -- Пушкин в Петербурге навидался самовлюбленных хлыщей, более всего поглощенных собственным доминированием; унижать легковерных, соблазнять доверчивых, стравливать пылких -- их хобби. Писарев совершенно точно охарактеризовал Онегина как человека «безнадежно пустого и совершенно ничтожного» -- тогда как советское литературоведение, влюбившись в Онегина, как Татьяна, с чего-то приписывало ему пресыщенность, ум, способность подняться над уровнем большинства... Все черты Онегина враждебны Пушкину, который умел бесконечно много -- а вот производить впечатление, пыжиться, байронически «интересничать» -- не умел совершенно. Протагонист и автопортрет -- Татьяна, а вовсе не Онегин; все пушкинские черты -- суеверие, литературный дар, безукоризненная честность, альтруизм, даже и мстительность, пожалуй, -- переданы ей. Сам Онегин -- не более чем пародия, как формулирует Татьяна в седьмой главе; и уж конечно, десятая глава намекает не на то, что Онегин с чего-то вдруг оказывается в числе декабристов (его бы туда и близко не подпустили), но на то, что Татьяна -- как и один из ее прототипов Мария Раевская, впоследствии Волконская, -- отправится за мужем-генералом в Сибирь. Роман смещается на Восток, как и все пушкинское творчество. Вот об этом -- о возможных сценариях окончания «Онегина», о попытках его продолжения, о том, почему вдруг пушкинский заклятый враг предстает чуть ли не его вторым я, -- мы и разговариваем, и думаю, что такой подход к «Онегину» детям еще не встречался.


2. Для кого Ваша передача? Для умных детей, которых, видимо усилиями генной инженерии, вывели специально для участия в “Открытом уроке”, или все-таки для их родителей, тех самых, кто на своих уроках литературы благополучно дремал на задней парте?

-- Дети самые обыкновенные, из «Золотого сечения» и отчасти с первого курса МГИМО, где я тоже читаю лекции по русской литературе. Да, они умные, но сейчас умных вдруг стало много: ценности образования вернулись, а поскольку просвещению в России противостоит вал мракобесия и злобы, действие равно противодействию. Эти уроки -- как и все мои уроки и лекции -- предназначены прежде всего старшеклассникам и построены с учетом их темперамента, их любопытства и преимущественного интереса к ярким, спорным, таинственным сюжетам. Вообще мой идеальный читатель -- книжный подросток, потому что в мире школьника все еще впервые, все всерьез, его волнуют действительно мировые проблемы, а не примитивные финансовые тренды. Кажется, именно этот читатель и платит мне взаимностью.

3. Где Вы берете время для просветительской деятельности? Как Вы умудряетесь все успевать?

-- Я почти ничего не успеваю. Пишу один роман в два года, не более двадцати серьезных лирических стихотворений в год, одну биографию в пятилетку -- это производительность, которой устыдился бы любой современный американский автор, пишущий по роману в год как минимум, плюс преподавание, плюс публицистика, плюс путешествия.  Апдайк, Мейлер, я уж не говорю про Стивена Кинга, -- вот у кого производительность. А школа -- это и не работа вовсе, а мой экстремальный спорт. Удержать внимание класса -- серьезный вызов, и это рискованное дело, потому что если ты не загипнотизировал эту кобру, она тебя укусит, задушит в объятиях, просто нашипит всяких гадостей. Но я люблю это дело, оно разгоняет кровь, да и нет ничего веселей образования. По крайней мере в эти часы я ощущаю себя полезным человеком. В остальное время - еще вопрос.

4. Проблемы российской школы (а у нее их не меньше, чем у советской), не могут не задевать вас за живое. То, что вы делаете – это вызов системе, попытка справиться с ней в одиночку? Или это врожденная потребность делиться любовью к русской литературе?

-- Не знаю я, честное слово, что это такое. Это addiction в чистом виде, притом наследственная. Мать ведь тоже до сих пор работает, и явно не из-за денег. Давеча я уже отпросился в школе, потому что надо было ехать на одну телезапись. Сел за руль. Поехал. И приехал в школу, совершенно этого не заметив. И не появился на этой телезаписи, а появился в школе, и провел свой урок по «Бесприданнице», на который мне уже нашли замену. То ли задумался по дороге, то ли бессознательно приехал туда, куда хотел. Школа бодрит, в школе ты встречаешься с интересными людьми (в учительской уж точно они интересней, чем в журналистике), сам воздух вокруг тебя насыщен молодостью и серьезностью. А вызова системе тут нет -- в системе, как всегда, работают хорошие люди. Иначе образование загнулось бы давно.

Скажу вам больше. Некоторые свои теории, подчас довольно завиральные, я опробовал впервые на детях, и многие главы новых книг прочел им же, и услышал от них весьма много дельного, хотя часто и нелицеприятного. У них не было стимула меня хвалить -- я и так редко ставлю ниже четверки. Но когда я им читаю или рассказываю свое -- у меня есть гарантия, что им интересно. С ровесниками такой гарантии нет. Кстати, многое в моих статьях тоже выдумано детьми -- но в таких случаях я всегда ссылаюсь на них.

5. Вы получили широкую известность как автор блестящих политических памфлетов. Уходит ли сейчас на это весь ваш дар стихотворца? В поэзии вы начинали с пронзительной лирики. Пишется ли она сейчас?

-- Конечно, я пишу лирику, только что вышел сборник «Блаженство», да и за этот год я написал несколько стихов, которые мне пока не разонравились. Я не выстраиваю границы между лирикой и памфлетами -- хотя бы потому, что стараюсь то и другое делать хорошо; и вообще мне кажется, что гражданская поэзия -- и сатира -- востребованы сегодня не просто так. Набор лирических тем и приемов непрерывно обновляется, он далеко не сводится к «розочке и козочке». Это движение продолжается на всем протяжении ХХ века, и люди, которые называют меня новым Демьяном Бедным, просто ничего не понимают -- даже обижаться на них неприлично. Замечательный московский поэт Игорь Караулов сказал однажды: лирика всегда тяготеет к таинственному, а что таинственней современной политики?

6. Ваши лекции, ставшие выпусками “Открытого урока”, производят впечатление вдохновенной импровизации. Пишутся ли они заранее?

-- Ни один профессиональный учитель не может позволить себе вдохновенной импровизации -- она возможна как часть урока, но каркас каждой лекции и каждого опроса давно отработан и многократно обкатан. Я так часто рассказывал обо всем этом в разных классах, что какие-то темы знаю почти наизусть. Естественно, многое зависит от аудитории -- в классе скучных «хорошистов» делаешь акцент на одном, с безбашенными трудными -- на другом, а больше всего я люблю третьих, самых умных и самых неуправляемых. Им я говорю о том, что интересно мне: о масонской теме в «Войне и мире», о сквозной шолоховской теме рода в «Тихом Доне», о мистических рассказах Тургенева. Но все это давно придумано и выстроено в том порядке, в каком лучше усваивается. Я не пишу лекции заранее -- к моим услугам конспекты матери, которыми я широко и бесстыдно пользуюсь, -- и все-таки мы работаем по-разному. Я все больше про метафизику, она все больше про приемы.

7. Мы знаем, что ваша мама тоже преподавала литературу. Чему вы у нее научились?

-- И преподает. Один из моих лбов после ее лекции по «Войне и миру» сказал: конечно, Львович, вы тоже ничего... Но когда от Бога, то уж от Бога.

Про то, чему я у нее научился, лучше всего сказано в фильме «Балтиморская пуля»: «Он научил меня всему, что умею я, но не всему, что умеет он». Я мало видел гениальных учителей, но мать безусловно из их числа. Это особая и крайне редкая порода. С ней всегда интересно, она безупречно держит класс, не прилагая к этому никаких усилий, и умеет привязать к актуальному контексту даже такую архаичную вещь, как горьковская «Мать». Методически я далеко не так грамотен. И еще в одном я ей проигрываю -- это меня напрягает по-настоящему: ее ученики вечно толкутся у нас дома, все ей про себя рассказывают, советуются и т. д. Я никогда не умел -- опасаясь разрушить барьер -- так их приближать, или, верней, так ими интересоваться. То ли это эгоизм, то ли робость, то ли некоммуникабельность -- а впрочем, мужчине это вообще трудней, но умеет же это наш историк! Я -- не умею, со мной они говорят о литературе, о собственных первых стихах или рассказах, но не о жизни. Она может позвать их домой или отвезти на дачу, поехать с ними к морю или в Питер, кормить обедом, водить в кафе -- и они никогда не сядут ей на голову, а мне сядут, и я стараюсь не приближаться, чтобы не облажаться. Впрочем, где бы она ни появилась -- будь то телепрограмма, куда ее часто зовут, или санаторий, куда она едет лечить связки, или собственное наше методобъединение в моей школе, где она любимый гость, -- она обязательно создает вокруг себя клуб, ей все жалуются, рассказывают про себя и детей, она притягивает людей и организует среду. Как-то этому их научили в МГПИ, где ее одногруппником был Юлий Ким, а чуть старше учились Визбор и Якушева. Кроме того -- важная черта учителя -- она умеет сформулировать так, что это запоминается. В принципе это важней и артистизма, и эрудиции.

Я верю, что прав Метерлинк и кое-что мы можем выбрать до рождения. Меня устраивает выбор страны, выбор профессии, но лучше всего я выбрал мать -- даже странно, как у меня уже тогда все было в порядке со вкусом. Думаю, что и ей кое-что во мне нравится.

8. Аудитория RTVi – это десятки миллионов русскоязычных телезрителей, разбросанных по всему земному шару. Возможно, для кого-то из них Ваша передача станет возможностью познакомить детей с сокровищами русской классики или вспомнить их самому. А какова Ваша задача, когда Вы выходите на съемочную площадку?

-- Честно? Не надоесть детям. И зрителям. Я вообще думаю, что смысл жизни у человека один -- вести себя так, чтобы Богу было не скучно и не противно за ним наблюдать. Никаких просветительских задач у меня нет. Я хочу, чтобы было интересно и притом не дешево, не сниженно. Русская литература в этом смысле идеальный объект: литература молодая, наглая, читатель почти девственный, его надо пробивать, работать самыми грубыми и сильными приемами -- вот она и старается, и бьет под дых, и ставит радикальные эксперименты, и задает последние вопросы, и конструирует детективные сюжеты, и работает с низкими жанрами, и не брезгует ужасными деталями, и все это в диком, лихорадочном темпе. Как можно о ней рассказывать скучно? -- не постигаю.

9. Внешне вы похожи на Бальзака и Дюма-отца одновременно. Вы с огромной любовью говорите о русских поэтах и писателях, великих, известных, забытых... Говорят, что в русской литературе есть две партии – Толстого и Достоевского. К которой из них принадлежите вы?

-- Ну, Дюма был все-таки толще, Бальзак меня устраивает, особенно такой, какой у Родена, в голом виде. Что касается партий -- разумеется, к партии Толстого. Достоевского я не люблю, хотя восхищаюсь им и перечитываю постоянно, в особенности «Бесов» и публицистику. По-моему, он, как и Солженицын, прежде всего гениальный публицист и памфлетист. Но люди, которые его ставят выше Толстого, мне неприятны, ибо своим низменным страстишкам они придают чересчур демонический ореол, а в падении открывают источник истины. Мне с ними скучно.

10. Кто ваш любимый поэт или писатель?

-- Всех не перечислишь. Толстой, Де Костер, Житинский, бл. Августин, Трумен Капоте, Золя, Мопассан, Валерий Попов, Александр Шаров, Стайрон, Стругацкие -- прозаики.

Блок, Нонна Слепакова, Новелла Матвеева, Некрасов, Пастернак, Антокольский, Лосев, Окуджава, Слуцкий, Луговской, Заболоцкий -- поэты.

(материал подготовила Мария Гордон)