Пивоваров, Дзядко, Котрикадзе, Филипенко: телек, ютьюб и журналиcтика
Фотография: RTVI
На троих
label
«На троих» уходит в отпуск и заканчивает сезон интервью «на четверых». Гости — создатели программы и ее первые ведущие, главный редактор RTVI, автор ютьюб-канала «Редакция» Алексей Пивоваров и главный редактор телеканала «Дождь» Тихон Дзядко. Вместе с Екатериной Котрикадзе и Сашей Филипенко обсудили, что такое теле- и ютьюб-журналистика, изжил ли себя жанр большого интервью и что в ближайшее время ждет рынок медиа на фоне кризиса и пандемии.

Екатерина Котрикадзе: Я приветствую международную аудиторию телеканала RTVI. Это «На троих». Сегодня, правда, на четверых. Я сейчас все объясню. Это последний эфир проекта в этом телевизионном сезоне. И последний эфир в нынешнем составе. Мы с Сашей Филипенко вести «На троих» больше не будем. Мы прощаемся с вами сегодня. И в этой связи решили поговорить с теми, кто «На троих» начинал со мной в студии. Тихон Дзядко. Привет.

Тихон Дзядко: Привет.

ЕК: И Саша Филипенко, как обычно, из Петербурга на удаленке.

Саша Филипенко: Привет.

ЕК: А также Алексей Пивоваров, главный редактор RTVI, человек, который вместе с Тихоном — или Тихон вместе с Алексеем — ушел. В общем, они вдвоем когда-то начинали «На троих». Мы поговорим сегодня о профессии. Мы поговорим о том, что такое журналистика — телевизионная, не телевизионная. В общем, то, что нас всех страшно волнует и, я уверена, волнует зрителей. Леша, привет еще раз.

Алексей Пивоваров: Привет.

ЕК: Может быть, с актуального, Саш, начнем. Потому что у нас по очереди прогулки сейчас определили. Я хочу понять, как, например, ты будешь гулять и как будет гулять Леша, как мы вообще планируем дальше жить с учетом той реальности, которая сложилась. Надежда была, что 1 июня все закончится, но нет, я от этой актуальной темы уйти не могу. Если очень коротко, про изоляцию. Леш, если бы мы с тебя начали, как ты думаешь, что это такое и как ты планируешь следовать тем указаниям, которые городские власти нам представили?

АП: Как я планирую им следовать? Я им следую уже 2 месяца, как и все мы. У меня есть служебное удовольствие, рабочий пропуск, и я уезжаю на съемки, соблюдая, конечно, меры социального дистанцирования и все предосторожности. В маске, в перчатках, само собой. Видимо, нам осталось еще как минимум 2 недели с этим пожить. И я надеюсь, что 14 июня цифровые пропуска наконец отменят, поскольку, как мы знаем, вскоре будет и парад, и «Бессмертный полк», и уже как-то это идет совсем в разные стороны с цифровыми пропусками.

ЕК: Но вот эти прогулки по очереди меня как-то поразили совершенно.

ТД: Мне очень понравилась шутка в Фейсбуке, что на соседнем сайте с сайтом mos.ru, где будут размещать списки домов, которые гуляют по расписанию, будут размещать расписание для домушников, в тот момент, когда весь дом в полном составе отправится дружным строем на прогулку в близлежащий парк.

СФ: Мне больше нравится, что это выглядит как группы на евро. Сегодня гуляет группа А, группа B, и соседи между собой будут выяснять, кто выходит в плей-офф. Но вы то для себя уже узнали? Потому что у нас в Петербурге лайт-версия. У нас можно выходить каждый день из дома за хлебом.

ТД: Я не ходил на сайт mos.ru, я не смотрел. Мне кажется, что там это еще не появилось. Но понятно же, что это совершеннейшая профанация, поскольку, если начинать про это говорить конкретно, сразу появляется куча вопросов. И Лиза Осетинская, также наша коллега-журналист, пишет: «А если собака хочет погулять не по расписанию дома, то что делать?». И куча других вопросов. Мне кажется, что уже давно, недели полторы или две, все вообще довольно относительно соблюдают этот режим самоизоляции, и к индексу самоизоляции Яндекса можно относиться как угодно, но, тем не менее индекс самоизоляции падает, и просто проехавшись по городу, видно, что огромное количество машин и людей. И весь этот график, мне кажется, придуман только для одного человека, а именно для президента Путина, которому Собянин вчера на совещании об этом рассказывал. А работать это не будет, потому что не может работать никогда.

ЕК: Ну, хорошо. Давайте уйдем от самоизоляции. Мы обязаны просто этой темы коснуться, уж простите меня. Перейдем к тому, что действительно каждый день с нами — это наша профессия, наша работа. С тех пор как Леша Пивоваров покинул проект «На троих» и Тихон Дзядко покинул проект «На троих», вы оба, мне кажется, более чем успешно строите свои профессиональные жизни. Леша как лицо, автор проекта «Редакция», человек, который собирает миллионы просмотров в ютьюбе. Тихон Дзядко — главный редактор телеканала «Дождь».

Смотрите, я по поводу интервью хотела с вами поговорить. Ты, Леша, когда покинул, например, «На троих» и ушел из активной телевизионной журналистики, ты не пошел по этому проторенному пути, ты не пошел по пути «А давай-ка я буду делать интервью с интересными людьми», как это делают очень многие сейчас. Почему? Думаешь ли ты, что формат сам себя исчерпал, или думаешь ли ты, что его достаточно с другими ведущими? Как вообще ты решал, в чем ты будешь работать?

АП: Я забрал, как ты выражаешься, активную телевизионную журналистику с собой просто на ютьюб. Но на самом деле просто я занялся тем, чем я умею заниматься и чем мне всегда нравилось заниматься — старой доброй телевизионной журналистикой, которой занимался много лет, и в чем, мне кажется, кое-чего даже добился. Просто когда я ушел некоторое время назад (точнее, уже больше 7 лет назад) с федеральных телеканалов, с НТВ, я решил, что эта история закончилась для меня. То есть журналистика закончилась еще раньше, но я делал документальные фильмы, всякие программы. И тут я решил, что все, эти скиллы тележурналиста мне больше никогда не потребуются. То есть мне лично. Я на RTVI работал все-таки больше как менеджер, чем как журналист. И тут вдруг, видишь, случилось такое второе рождение и ренессанс профессии во мне. Это очень круто. Я страшно за это благодарен ютьюбу, потому что я не ожидал, что так произойдет. В целом, я делаю то, что я умею делать, и то, что я давно делал, переупаковав это для ютьюба.

ЕК: Но это не интервью.

АП: Но основой, безусловно, того, что мы делаем, в наших выпусках является именно жанр интервью. Но там есть и всякие другие вещи, не только интервью. И мы точно не делаем большие сольные интервью с одним-единственным героем.

ЕК: Почему?

АП: Если только не какой-то...

ЕК: Ну, исходники вы выкладываете периодически.

АП: Там было на старте с Давидычем. Но это скорее исключение. В целом, мы идем от события, от явления, а не от конкретного одного героя. Потому что всегда событий, явлений и героев как минимум несколько и, как правило, несколько точек зрения. И наша задача — это просто все адекватно рассказать. Поэтому мы берем интервью. Просто мы их берем много.

ЕК: Тихон, а у тебя, так понимаю, все-таки осталась эта история с интервью.

ТД: Да.

ЕК: Ты, уйдя на «Дождь», начал брать большие интервью и сейчас их берешь.

ТД: Продолжил.

ЕК: Начал на «Дожде». Ок, продолжил. Почему ты решил, что все-таки это актуальный формат, хотя я (мне кажется, обладаю инсайдом) знаю, что тебе это не очень все уже кажется актуальным.

ТД: Почему мы запустили на «Дожде» программу «Еще не вечер»? Там было две причины. Нам хотелось сделать шоу, которое будет идти в прямом эфире на ютьюбе. Отчасти для того, чтобы открывать новую аудиторию, которая смотрит «Дождь» на ютьюбе, но не подписана на него на сайте и не платит за подписки. С другой стороны, мы понимали, что нужно сделать формат такой своеобразной прямой линии, когда эфир в большей степени построен на том, что я задаю гостю вопросы, которые присылали до или присылают во время эфира в чате на ютьюбе.

Но, действительно, мне кажется, жанр интервью себя немножечко съел. Вот мы сейчас здесь сидим, общаемся с Алексеем Пивоваровым. Две недели назад я у него брал интервью в эфире телеканала «Дождь». Потом, если мы посмотрим, у кого вчера взяла интервью Ксения Собчак, — это доктор Мясников.

ЕК: У которого я брала интервью.

ТД: А до этого неделю назад он был на телеканале RTVI в программе «Специальный гость». А три дня назад я взял интервью у Дмитрия Гордона по следам его интервью со Стрелковым и Поклонской. А вчера у него взял интервью Александр Плющев в эфире радиостанции «Эхо Москвы». Это такое хождение из одного эфира в другой.

ЕК: Одних и тех же людей.

ТД: Именно. Все потом открывают, сравнивают свой график просмотров с графиками просмотров у коллеги или конкурента. Поэтому на «Дожде» мы понимаем, что, конечно, количество программ-интервью нужно сокращать, а не придумывать новые. Потому что люди, к сожалению, заканчиваются и переходят из одного эфира в другой. И нужно больше делать репортажной журналистики и больше делать, как Алексей говорит, рассказы о явлениях, о событиях.

ЕК: Это просто дороже. Давайте назовем вещи своими именами.

СФ: У меня уточняющий вопрос. Может быть, это и хорошо? Потому что мы видим, что одну и ту же тему обсуждают много, когда один и тот же гость переходит…

ТД: Нет. Мне кажется, что это хорошо, когда одну и ту же тему обсуждают много, когда, например, о ситуации в Дагестане рассказывает Алексей Пивоваров в программе «Редакция» и Василий Полонский делает специальный репортаж на телеканале «Дождь». Это разные два рассказа о важном событии. Когда один и тот же доктор Мясников при всем к нему уважении или неуважении, не знаю, переходит из одного эфира в другой, а потом в третий, в пятый и по сути отвечает на одни и те же вопросы, потому что они заканчиваются. Неизбежно этот круг ограничен.

ЕК: Нет, ну послушайте. Есть же все-таки разница между тем… Я, например, брала интервью на прошлой неделе у Медведчука, который лидер оппозиционной партии в Украине и который «кум» Владимира Путина. Он в тот же день дал интервью, например, федеральным каналам. И разница между тем, что он говорил у нас, и тем, что он говорил у них, она гигантская.

Просто проблема в том, что в нашем тесном мирке либеральных журналистов действительно крутятся одни и те же герои, потому что очень многие представители, например, федеральной власти отказываются давать интервью. Леш, а у тебя есть ощущение, что… Я просто недавно видела в одной из «Редакций», уж не помню в какой, по-моему, про экономику, Кудрина, который часто отказывает нашим коллегам, нам, например. Я была страшно удивлена, потому что «о, ничего себе, Кудрин дал интервью Пивоварову». А до того нам с Сашей дал интервью Дворкович. Тоже такое олицетворение власти. Что тоже огромная редкость. До этого Песков тоже мне давал интервью.

Я к тому, что это бывает очень редко. У тебя есть ощущение, что недоступны все-таки представители власти?

АП: Да я как-то не очень проверяю, если честно. Кудрину мы как-то закинули просьбу — они сразу откликнулись на нее. В целом мы стараемся других героев показывать. Потому что и аудитория канала «Редакция» намного шире, чем круг либеральных журналистов, и список героев тоже намного шире. Потому что мы стараемся показывать каких-то людей, которые в поле на местах что-то делают, каких-то простых людей или не очень простых, но не очень известных, не очень раскрученных. У нас темы в основном такие, которые не про московскую политику. Поэтому у нас и особых проблем с тем, что Мясников переходит от нас к кому-то, нет, потому что мы не зовем Мясникова. Шихман его не сняла или он не пошел к ней в выпуск, она его стала звать — так он пошел к Собчак. Чего в этом соревновании участвовать? У нас другие задачи.

ЕК: Просто это тоже ведь откровение на самом деле, открытие, что, оказывается, совершенно не обязательно звать гостей с именем, для того чтобы обеспечить себе просмотры. Это как-то пришло к тебе со временем? Ты сначала все-таки гнался за какими-то людьми с именами, или сразу же стало понятно, что они не нужны?

АП: Первое время, конечно, у нас были всякие селебы, но мы очень быстро от этого ушли, ровно потому, что селебы везде есть. И уже наш третий выпуск был про Диму Маркова, фотографа, и взгляд на нестоличную Россию. И дальше мы, в целом, так же пошли. Опять же, я говорю — надо идти от темы, а не от героев. Не от селебов уж точно.

СФ: Я хотел спросить. Катя сказала, что это условно дороже. Я в последнее время много думаю о себестоимости правды. И как вам кажется, условно, сейчас маленькому каналу — как «Дождь» или «Редакция» — иногда довольно дорого заниматься каким-то одним большим расследованием. Это вопрос и к Алексею, и к Тихону. Мы понимаем, что просто производить fake news дешевле. И в этом смысле как вам кажется, как будет развиваться журналистика, будут ли вообще журналисты… Как они будут для себя решать, потратить очень много денег на расследование, которое может завтра уже в ленте фейсбука и погибнуть, его никто не посмотрит, или это все будет смещаться в сторону просто каких-то экономических моделей в журналистике?

ТД: Я, во-первых, не согласился бы про маленький канал. Но ладно, бог с ним.

СФ: По сравнению с федеральными каналами.

ТД: Да, это понятно. Мне кажется, что здесь ответ очень простой. Нужно просто взвешивать свои возможности и свои силы. Например, Когершын Сагиева делала фильм про сестер Хачатурян. Долго. Такая реконструкция отчасти. И он очень хорошо собрал и на сайте, и среди подписчиков, и привел к нам новых подписчиков. Потом его больше 1 млн человек (не знаю, сколько сейчас) посмотрело на ютьюбе. А, например, Женя Зобнина, наш корреспондент, делала очень долго (4 месяца) фильм про годовщину теракта в Петербуржском метро и про расследование этого теракта. Она летала в Киргизию, встречалась там с родственниками тех, кого приговорили по обвинению в этом теракте. И он, как ты говоришь, за день потонул в фейсбуке. Он, что называется, не зашел. Так бывает. Мне кажется, что просто исходя из своих бюджетов ты взвешиваешь, что ты можешь себе позволить, а что не можешь. Понятно, что «тратить» человека, корреспондента на один фильм и терять его на несколько месяцев тяжело. Но иногда оно того стоит и нужно попробовать. Это может не зайти, а может зайти. Здесь все, мне кажется, эмпирическим путем как-то происходит.

ЕК: А вот интересно, что заходит в телике и что заходит в ютьюбе, например. Вы с Лешей представляете совершенно два разных мира теперь. Оформившихся разных мира современной журналистики — телевизионной и ютьюбовской. Об этом было сказано множество слов и не хочется их повторять. А хочется просто понять: выбор, который сделал ты, ты о нем не жалеешь? Ты не хотел бы сейчас, например, пойти, открыть свой канал в ютьюбе. Да, это стоит денег, это сложно, это тяжело, это, естественно, морока, но, тем не менее пойти и рискнуть, как Пивоваров. И быть в ютьюбе.

ТД: Всегда люблю, когда по утрам меня спрашивают: «Ты хотел бы пойти и рискнуть, как Пивоваров?». Мне кажется, что это вопрос…

ЕК: Это же мучительный вопрос.

ТД: Пойти и рискнуть, как Пивоваров… Я хочу пойти и рискнуть, как Пивоваров. Пока, как Пивоваров, я пошел и рискнул, стал главным редактором телеканала. Пивоваров был главным редактором RTVI и остается, а я теперь главный редактор телеканала «Дождь». Мне кажется, что здесь это же в конечном счете просто разные источники получения контента. Есть источник под названием традиционный или нетрадиционный телевизор, как «Дождь», который не вещает на кнопке и больших кабельных и спутниковых сетях, а есть «Редакция», которая вещает только в ютьюбе. Но одновременно с этим «Редакцию», например, показывают по телеканалу RTVI.

Поэтому здесь разные аудитории. Понятно, что телеканал «Дождь» тоже сейчас развивает, еще больше наращивает свой ютьюб-канал. Я не вижу здесь критического противоречия.

ЕК: Леш. Я вижу критическое противоречие.

АП: Тут нет противоречия, но тут, конечно, есть большая разница. И она чисто аудиторная. Потому что мы видим вообще большой серьезный кризис традиционных СМИ, в том числе телика, по многим причинам. Но не в последнюю очередь по причинам именно того, как развивается смотрение в целом в мире, в том числе в России. Я сейчас не беру цензурно-политические причины. Они в России тоже очень важны. Но я сейчас про другое. Мы видим, что молодые аудитории… При этом «молодые» не значит тинейджеры. Потому что у меня, например, корневая аудитория 25-45. И мы видим, что эти аудитории видеоконтент потребляют в основном в ютьюбе. В целом в сети и в основном в ютьюбе. Ютьюб стал самой главной платформой видеосмотрения. И в России по совокупности причин вообще стал новым русским телевизором.

Именно это создает не противоречие, но разницу, о которой ты спрашиваешь. Потому что, конечно, найти себя в этом новом виде, когда доминирует одна платформа, которая в принципе отрицает существование необходимости традиционных телеканалов с их дорогими расходами на доставку сигнала, дистрибуцию, маркетинг, все вот это. Видишь, это все забрал на себя ютьюб. И, конечно, вот это ставит очень большие важные вопросы перед коллегами с традиционных каналов. В этом я совершенно не сомневаюсь.

ЕК: А ты, Алексей, не задумывался о том, какое будущее у этих традиционных каналов? Просто я, например, как и Тихон, абсолютно себя ассоциирую с теликом в классическом понимании этого слова, и мне бывает порой немного страшно, что будет дальше с теликом. Он будет развиваться, не будет? Вот как? Ты об этом задумывался?

АП: Если ты спрашиваешь про телик как генератор контента, агрегатор прав и большой продакшн, который снимает качественные дорогие шоу, неважно какого содержания, то, конечно, все отлично будет с теликом. Но если ты спрашиваешь про телевизионную журналистику, то, что мы называли этим словосочетанием, то она, конечно, в серьезном кризисе, потому что ютьюб очень сильно оттащил аудиторию на себя. Я бы сказал — радикально оттащил аудиторию на себя.

И я, честно сказать, не знал, что коллеги с «Дождя» сделали такой сюжет про годовщину теракта в Питерском метро, но первое, что я подумал, — что если бы я эту тему сделал в «Редакции», она гарантированно бы у меня собрала миллиона два как минимум.

ТД: Я не помню, у нас на ютьюбе она, по-моему, собрала тысяч 300, то есть мало. Мы рассчитывали, конечно, на большее. Например, на сайте «Дождя» она набрала намного больше, чем средний материал. То есть у нашей аудитории на сайте она, что называется, зашла, на ютьюбе не зашла. А, например, Дагестан и сестры Хачатурян — наоборот.

ЕК: Да, Леш.

АП: Потому что ютьюб — это персонифицированное смотрение. Всегда на ютьюб приходят за каким-то конкретным автором. «Дождь», RTVI, «Первый канал», NBC, неважно кто — любой канал выглядит некой институцией. А функцию институции, платформы уже забрал ютьюб. Когда платформа внутри платформы, институция внутри институции, это хреново работает, как мы видим. На ютьюб приходят за конкретными личностями. И если им аудитория доверяет или если аудитории прикольно смотреть за тем, что они делают (зависит от контента), то, соответственно, этот канал и взлетает. И в этом смысле, конечно, традиционный телик как институция находится в большом кризисе.

СФ: Наверное, это в большей степени будет сейчас вопрос к Алексею. Есть такое расхожее мнение сейчас, что вроде как институциональный большой телик, о котором мы говорили в первой части программы, государство под себя подмяло и понятная цензура. Вроде как государство контролирует телик, а с ютьюбом вроде как опоздали и сейчас пытаются в срочном порядке тоже для себя решить, как можно и ютьюб контролировать. И у меня вопрос к Алексею. Есть ли у вас ощущение, что государство действительно опоздало с контролем ютьюба и видите ли вы эти попытки пытаться его контролировать, когда появляются такие провластные блогеры и так далее?

АП: Очевидно, мы видим попытки контролировать все кругом. Я постоянно слышу вопросы «что будет, когда в России закроют ютьюб». Я не очень в это верю. В ближайшей перспективе не думаю, что его закроют, потому что это платформа, и там много всякого разного контента, в том числе и вполне провластного. И, безусловно, мы работаем в намного более свободном пространстве в сравнении с телеканалами, но, безусловно, в контролируемом. И мы знаем много примеров, когда ютьюберы отправлялись глубоко в офлайн, скажем так, за свои какие-то офлайн-акции или онлайн-акции, или даже просто за публикации. Поэтому мы (я могу говорить конкретно про нас), придерживаясь канонов профессиональной классической журналистики, всегда очень внимательно относимся и к фактчеку, и к объективизму, и к отражению разных точек зрения. Потому что когда мы делаем эту работу хорошо, профессионально и честно, то по крайней мере, если к нам придут или за нами придут, мы будем знать, что мы страдаем за дело, а не за какую-то ерунду, из-за которой меньше всего хотелось бы пострадать.

То есть не проверишь какой-нибудь факт и попадешь под какую-нибудь эту статью из новых регуляций про фейки. Поэтому мы в этом очень осторожны. И, безусловно, это контролируемая платформа. Не так как телик, но да.

СФ: Вы сталкивались с цензурой в ютьюбе когда-нибудь или нет?

АП: Нет. С политической цензурой, конечно, я не сталкивался. С теликом это несравнимо никак. Но то, что обычно называют цензурой ютьюба, — это просто правила ютьюба. Они довольно жесткие. Они в основном касаются авторских прав и типологии контента, связанной с монетизацией. Но в целом, это не политическая цензура. Если коротко отвечать на ваш вопрос — нет.

ЕК: Одновременно с этим, Леша, ты человек, который не скрывает, что у него есть собственное мнение, и как человек, который, например, в эфире у Тихона вполне честно сказал, что нет объективной в классическом понимании журналистики, и, естественно, субъективный взгляд есть у каждого автора, у большинства авторов, и в том же проекте «Редакция News» ты всегда описываешь, что это максимально субъективный взгляд на события.

Когда ты пишешь для себя… ты же пишешь сценарий, естественно. Когда ты пишешь о том, что ты можешь себе позволить сказать, а что не можешь себе позволить сказать, ты ориентируешься на журналистские стандарты или все-таки на то, что мы находимся в России и мало ли что?

АП: Я на все ориентируюсь. Что это за звуки? Или только я их слышу?

ЕК: Это у тебя.

АП: Нет, это не у меня.

СФ: Это у меня дома сын… Что-то у него внизу с сигнализацией.

АП: Вам звонят в дверь. Да нет, я на все, конечно, ориентируюсь. Но в первую очередь мы хотим делать качественный профессиональный контент и ориентируемся на стандарты качественной телевизионной журналистики. Я сейчас не буду вдаваться в подробности того, чем телевизионная отличается от нетелевизионной. Потому что это тоже существенная разница. Отдельный большой разговор. Но в целом я, конечно, ориентируюсь на стандарты профессии больше, чем на то, что скажет условный товарищ майор. Хотя, живя в России, мы не можем забывать про товарища майора. Конечно же, нет. Иначе он нам напомнит о себе.

ЕК: Тихон, как вы ориентируетесь на товарища майора?

ТД: Мы на товарища майора ориентируемся ровно так, как мы ориентировались на него, например, и на RTVI, что у нас есть главный закон — это закон здравого смысла. И все то, что мы публикуем и рассказываем, оно, естественно, должно соответствовать законодательству Российской Федерации.

ЕК: Размытое законодательство, друзья. Я так недавно вернулась в Россию. Я читаю, например, какие-то рекомендации по тем же фейкам, связанным с коронавирусом. Но там совершенно непонятно, в какой ситуации…

ТД: Потому что есть законодательство Российской Федерации, а следом в той части, которая касается размытости, помогает законодательство здравого смысла, которое находится у каждого, кто работает не первый год, в голове.

ЕК: Это законодательство здравого смысла еще работает? Потому что если захотят, например, прикрыть лавочку…

ТД: Если захотят прикрыть, то могут прийти и обнаружить, что у вас дверь открывается не в ту сторону, пожарная инспекция выписывает предписание на 30 дней закрыть ваш офис. За это время вы теряете рекламодателей и все на свете. Это не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понимать, что любое предприятие, будь-то телеканал или овощная база, можно закрыть в одну секунду.

Но просто отвечая на вопрос о том, как мы…

ЕК: Но не закрывают.

ТД: Почему не закрывают — это вопрос, которым не надо задаваться, мне кажется.

ЕК: Я не задаюсь. Я просто констатирую.

ТД: Почему-то не закрывают, ну и слава богу. Просто в своей работе нужно руководствоваться теми принципами, на которых ты работаешь все время и на которых ты как журналист и как телеканал зарабатываешь себе зрителя. Он тебе доверяет. Если ты шагнешь в какую-то другую сторону, иначе говоря, либо ты начнешь распространять фейки, либо ты начнешь себя бить по рукам и закрывать себе рот, дабы не сказать лишнего, то зритель тебе перестанет доверять и уйдет на другой телеканал. Будет смотреть, например, телеканал «Бобер».

СФ: Не становится ли журналист в современном мире тогда заложником своей собственной аудитории?

ТД: Конечно, становится. Журналист всегда заложник своей собственной аудитории. Мне кажется, что люди, которые говорят, что «я буду делать все, что хочу, не думая об аудитории, а тот, кому не нравится, может перейти, переключить на другой телеканал» — это лукавство. Конечно, журналист, будь он журналистом просто, а уж тем более когда он менеджер и руководитель средства массовой информации, конечно, он думает об аудитории. Он не может… Если мне ужасно нравится, не знаю, слушать джаз, я понимаю, что если я сейчас в эфире телеканала «Дождь» поставлю 5 часов джаза подряд, наверное, аудитория немножечко офигеет. И делать так не стоит. Конечно, об аудитории думают все и ее заложниками являются.

ЕК: Но одновременно с этим как-то так получается, что есть темы, которые начинают раскручиваться на всех этих платформах (либеральных, модных) и которые совпадают у вас, между прочим, с Алексеем. Например, Дагестан, который ты упоминал, вдруг выстрелил очень круто. Каким образом вы выбирали эту тему? Почему именно Дагестан? Я с тебя начну.

ТД: Потому что мы давно никуда не ездили. Мы боялись коронавируса. Мы не хотели нарушать эпидемиологические ограничения и какие-то нормы. Не хотели своих сотрудников подвергать риску. Потом, с одной стороны, ситуация стала лучше в целом по стране, и мы стали обсуждать, что, конечно, нужно ездить. А потом Дагестан стал главным очагом, главной горячей точкой. И, конечно, первым делом мы туда направились. И это было, несомненно, правильно.

ЕК: Но правильно в том смысле, что может создаться такое впечатление, что Дагестан — это какая-то вообще даль. Это почти Чечня, которая вообще мыслится очень многими в России как отдельное государство. Удивительно, что это оказалось так интересно и это так сработало эффективно. Как ты думаешь, с чем это связано? С тем, что люди соскучились по какой-то репортажной журналистике? Если бы это, например, был Ростов-на-Дону или Нижний Новгород, я бы больше поняла. Это как-то ближе. Петербург. Что-то более понятное. А Дагестан — это какая-то другая цивилизация.

ТД: Мне кажется, что люди смотрели столь массово и «Редакцию», и нас, потому что, с одной стороны, там происходили страшные вещи, и то, что было рассказано в материале Алексея в выпуске «Редакции», и в материале Василия Полонского на «Дожде» — это история о том, что все очень страшно. Когда он приходит в село, а ему говорят: «Здесь все переболели, а все старики умерли». Это просто страшно. Ты на страшную картинку, конечно, кликаешь больше.

С другой стороны, если у нас в стране, в Москве, в Петербурге стали осознавать, что Северный Кавказ — это часть России, то что может произойти в Центральной России… Это же прекрасно.

ЕК: Алексей, а у тебя какое впечатление сложилось?

АП: Люди реагируют на актуальную повестку всегда: то, о чем много пишут в сети, то, о чем говорят в СМИ, безусловно, людей привлекает больше, чем то, о чем не пишут и не говорят. И тут всегда надо искать какой-то свой путь между тем, чтобы гоняться только за актуалкой, и тем, чтобы делать что-то эксклюзивное, когда аудитория от тебя что-то узнает.

У нас есть такой план выпусков примерно на месяц вперед, такой штатный план. Но мы периодически с него соскакиваем, ради того чтобы сделать какую-то, как нам кажется, важную актуальную тему. Ровно так было с Дагестаном. Мы буквально за 3 дня это все сделали. А съемки сами были два дня, то есть мы очень оперативны.

ЕК: Расскажи, как ты летел, какие у тебя были чувства. Потому что я знаю, что тебе очень не хватало полета в самолете и журналистики репортажной. То есть тебе не хватало физически быть на съемках. Я просто знаю. И исходя из вашего эфира…

АП: Летел я в самолете. Но я на самом деле до этого уже слетал в Петербург, так что я уже посмотрел… народ летает. Я рад был, конечно, куда-то поехать, потому что невозможно сидеть уже, вообще невозможно. И я особенно не могу сидеть. Поэтому в целом это была сложная, но приятная в части полета история. И сложная, но интересная и важная в части самих съемок. Потому что я первый раз был в Дагестане. Я был поражен многому тому, что я там увидел.

ЕК: Например?

АП: Люди мне, кстати, очень понравились. Но я не ожидал, что там так это все, реально как в Италии. То есть система здравоохранения реально рухнула и под своими руинами погребла много людей, которые просто умерли потому, что они не дождались Скорой помощи. И, конечно, когда ты с этим сталкиваешься у себя на родине… Вы говорили, что Кавказ, не Кавказ, но все равно Дагестан — это, очевидно, часть России со всеми ее проблемами, только еще усиленными горным менталитетом. Когда ты с этим сталкиваешься у себя под носом, у себя дома, когда ты это проецируешь на себя, понимаешь, что это может произойти с тобой, твоими родственниками и друзьями, то да, конечно, это пробирает. И аудиторию по той же причине это пробирает.

ЕК: С точки зрения безопасности как вы это организовывали? Потому что ведь действительно это страшно — прилететь туда, где семьями умирают люди, где свирепствует коронавирус. Мы все-таки пока еще живем в состоянии эпидемии, пандемии и так далее. Но как ты обезопасил там себя и своих сотрудников? Вы в масках, в перчатках? И вообще верили в то, что это помогает?

АП: Катя, бессмысленно бояться коронавируса, живя и работая в Москве. Понятно, что какой бы размах эпидемии ни был в том же Дагестане, в Москве он больше. И это как, знаешь…

ЕК: Но в Москве тебя привезут в больничку и вылечат, и все будет с тобой хорошо.

ТД: Это если повезет.

АП: Если говорить о профессиональной стороне нашей жизни, по крайней мере моей, то и соблюдая все меры безопасности, регулярно сдавая тест на коронавирус (мы последний раз сдали сразу после возвращения из Дагестана), дальше надо просто делать свое дело и понимать, что тут до известной степени фаталистично надо к этому относиться. Мы знаем, как эта фигня передается, и подцепить ее можно, вообще не выходя из дома, понимаешь? С той же доставки.

СФ: Например.

АП: И тут элемент лотереи очень высок все равно. А можно, наоборот, поехать и работать в ковидных госпиталях и не заболеть. Поэтому тут надо просто делать свое дело, обязательно соблюдать меры предосторожности, но и не перезагоняться. Я знаю уже нескольких людей, которые конкретно перезагнались по поводу того, что они заболеют коронавирусом. Сидели чуть ли не в кожаных чехлах целыми сутками и таки заболели. И ничего страшного. Выздоровели через неделю. И сейчас уже все хорошо.

ЕК: Все-таки относительно ответственности — наверное, она в такой же степени, как и у Алексея, у тебя как у руководителя ответственность, которую ты ощущаешь, отправляя Васю Полонского, например, в Дагестан, как ты принимаешь для себя это решение?

ТД: Я понимаю, что нашей аудитории нужно об этом знать. Вася Полонский — взрослый молодой человек, который осознает все возможные риски, осознает, что нужно соблюдать те самые меры, о которых сейчас Алексей говорил: ходить в маске, в перчатках. Он, правда, был в двух красных зонах — в Махачкале и в одном из сел. Поэтому мы его отправили на неделю домой. Сейчас он ждет результаты теста. И поскольку никаких симптомов нету, я думаю, что у него тест будет отрицательный, он выйдет на работу.

Но, действительно, я здесь согласен: ты можешь сидеть сколько угодно взаперти, потом к тебе придет курьер с доставкой еды, и все, и до свидания.

ЕК: Вы знаете, мне правда интересно. Я знаю, что Алексей говорил у тебя как раз в эфире, что просмотры не сильно упали, а даже, может быть, не упали. А вот если говорить о традиционном телевидении, например, о «Дожде», как вы справляетесь с сохранением аудитории, с учетом того, что нет возможности так масштабно снимать, ездить на съемки, с учетом того, что половина или больше половины сотрудников все-таки дома сидит?

ТД: Просмотры сначала выросли, как и у всех. Это было в марте по сравнению с февралем. Затем в апреле меньше, чем в марте, но больше, чем в феврале тоже. Сейчас они, конечно, по сравнению с этими двумя первыми месяцами падают, потому что ничего не происходит. Потому что сначала все пугались из-за коронавируса и смотрели, потом все интересовались мерами, которые принимает государство, потом все ужасались тому, что коронавирус и карантин будут бесконечными, теперь все немножечко зависли. Сейчас, наверное, интерес возрастет, потому что сначала будут снимать карантин в Москве 14 числа, судя по всему, потом 24 числа будет парад, будут против этого протестовать. Потом постепенно начнет оживляться политическая жизнь, будет голосование, «Бессмертный полк» и все на свете. Но мне кажется, что этот рост просмотров вначале очевиден и закономерен. И в равной степени закономерно и падение просмотров после этого.

ЕК: Как это повлияло на финансовое положение?

ТД: Реклама умерла почти полностью. Подписки выросли. Подписки не компенсировали умирание и падение рынка рекламы. Мы сократили зарплаты.

ЕК: Сильно?

ТД: На 15%. Некоторое количество наших зрителей стали больше перечислять нам донэйты, пожертвования, за что им большое спасибо. Так что нет, все не критично, все могло быть хуже на фоне тех сообщений, которые мы получаем о происходящем в экономике и в бизнесе, например. Говорят, что треть ресторанов в Москве закроется после карантина. Поэтому на этом фоне все не так плохо, хотя, понятно, хотелось бы лучше.

ЕК: Слушайте, а у «Редакции», насколько я понимаю, рекламные доходы не упали. Видишь, опять разница.

АП: Не упали, да.

ЕК: Я просто пытаюсь понять, почему. И как это работает. Почему у канала «Редакция» в ютьюбе не теряются рекламодатели. Значит, эти рекламодатели обладают каким-то количеством денег, которые они готовы потратить на то, чтобы в кризис оказаться у Леши на канале. А на телике все-таки нет.

СФ: Я уточню еще Катин вопрос. К Алексею. Мы понимаем, что канал «Редакция» затрагивает все те же темы и так же остро. Есть ли ощущение, что вроде как спонсору не так страшно дать рекламу в «Редакцию», но при этом страшно дать рекламу на телеканал «Дождь», который по сути делает тот же продукт и говорит ровно ту же правду, что и говорит «Редакция».

ЕК: Не тот же продукт. Они все-таки разные, мне кажется.

АП: Вы немножечко себе неправильно представляете, как устроен этот рынок. Рекламодатель редко прям выбирает конкретного блогера. Это агентский рынок. Все работают через агентства. Могут быть пожелания, к кому вставать, но в целом люди там приходят за аудиторией. Просто у «Редакции» качественная аудитория. И поэтому нам в этой ситуации легче, чем многим коллегам по рынку.

Хотя и на самом деле мы тоже чувствуем всю эту турбулентность. Сказать, что мы вообще никак ничего не ощутили, я не могу. Но в меньшей степени. Есть некоторое количество рекламодателей, которые оговаривают, что они ни в коем случае не хотят вставать в тот или иной тип контента. Например, «ни в какой контент, где будет критика московских властей, мы не встанем». Вот такое бывает.

Но в целом, мы на самом деле никогда не раскрываем заранее, о чем у нас будет следующий выпуск, в том числе и потому, что мы считаем неправильным начинать обсуждать с рекламодателями, как, что и нужно ли им туда вставать. Потому что мы понимаем (и на самом деле рынок с нами соглашается), что к нам приходят размещать рекламу в качественную журналистику для качественной аудитории. Мы это гарантируем каждой своей темой. А уж о чем она будет, это мы уже…

СФ: Я уже спрашиваю о цензуре. А в этом смысле были ли случаи, когда рекламодатели просили убрать свою рекламу, после того как видели…

АП: Был недавно один такой случай. Но это большое исключение. Мы потом долго обсуждали. И в целом этот рекламодатель с нами остался. Но мы долго обсуждали этот конкретный кейс.

ЕК: Рассказывать не будешь, я так понимаю.

АП: Не буду, конечно.

ЕК: Тихон, как ты думаешь, в случае с «Дождем» падают эти доходы от рекламы, потому что беднеет бизнес или потому что люди понимают, что не приносит эффекта размещение…

ТД: Беднеет бизнес, естественно. Более того, у «Дождя» история с рекламодателями своя, такая же как и с кабельными и спутниковыми операторами. С начала 2014 года существует негласный запрет на размещение на «Дожде». И количество партнеров, которые готовы у нас размещаться, оно ограничено.

ЕК: Это к вопросу Саши. Ровно здесь как раз цензура.

ТД: Если у тебя ограниченное количество партнеров, то у тебя и выше риск того, что в момент кризиса они начнут отваливаться, потому что у них не будет денег. Но я знаю, что параллельно с этим мы, конечно, тоже зарабатываем на ютьюбе. Не так, конечно, как хотелось бы, но в этом направлении мы движемся. Я думаю, что…

АП: Извини, Тихон. Тут еще очень важно понимать разницу в наших кастах. Потому что содержать телеканал и ютьюб-канал — это совсем разные расходы. И я не знаю стоимость рекламы на «Дожде», но даже если предположить, что она в 2-3 раза выше, чем у нас, все равно и расходов у «Дождя» несопоставимо больше. Просто хотя бы потому, что там намного больше народу работает. Плюс все остальное, что мы знаем про расходы телеканалов. И в этом смысле мы находимся в высокомаржинальной зоне, потому что у нас при не низких ценах на рекламу намного ниже расходы в сравнении с…

ТД: Конечно. Да.

ЕК: Слушай, вот пока все, что мы обсудили, говорит о том, что ютьюб — это удобнее, дешевле.

ТД: Это разные вещи просто.

ЕК: Дает больше денег и свободнее.

ТД: Да. Просто ты говоришь про ютьюб и про традиционный телеканал. Мне кажется, что традиционный телеканал, несмотря на все те процессы, которые мы сейчас обсуждаем и которые, естественно, имеют место, он по-прежнему актуален, имеет свою аудиторию, которая привыкла…

ЕК: Не стала ли она старше? Не стала ли она скучнее?

ТД: Она стала старше. Она не стала скучнее. Она, может быть, старше. У нее телевизор включен каждый день. Некоторая ее часть находится за рубежом России и смотрит нас в Израиле или в Соединенных Штатах, или в странах бывшего Советского Союза. Что касается Израиля, привет оператору Yes, который решил, что телеканал «Бобер» и его аудитория нужнее. Но просто здесь еще фишка заключается в том, что телеканал дает возможность…

ЕК: Телеканал «Бобер».

ТД: Есть телеканал «Бобер», который теперь вещает на месте телеканала «Дождь» в Израиле по решению местного оператора. Но сейчас не об этом. А о том, что мне кажется, что очень важным является то, что телеканал (и «Дождь» это демонстрирует все время) может в любой момент включиться и вести многочасовые прямые эфиры. Все возможности у него для этого есть.

ЕК: Это можно сделать и в ютьюбе.

ТД: И устраивать марафоны и все прочее. Это можно сделать в ютьюбе. Но это будет стоить также других денег, чем это стоит, если ты не делаешь трансляции и не работаешь как телеканал в этом смысле, а выпускаешь два выпуска в неделю, как, например, сейчас делает «Редакция». Поэтому мне кажется, что потоковое вещание по-прежнему актуально. И, более того, мне кажется, оно будет оставаться актуальным. Особенно если уйдет цензура в Российской Федерации, все с радостью вернутся к своей привычке смотреть телевизор. Просто возможностей смотреть его будет больше. Можно будет смотреть ютьюб, можно будет смотреть в Smart TV что-то, можно будет смотреть телеканал, а можно будет смотреть, не знаю, видеоконтент в тиктоке или еще где-то.

СФ: А у меня в этом смысле вопрос от человека, который сидит с книжечками и мало чего понимает в ютьюбе и телевизоре. А почему сейчас невозможно… Это технически невозможно просто сейчас запустить 24 часа эфир в ютьюбе телеканала «Дождь»? Или это связано с подпиской…

ТД: Возможно. Он вещал в ютьюбе. Это связано с подпиской. Потому что у телеканала «Дождь» подписная модель. Не по нашей воле совершенно мы на эту модель перешли. И летом, когда в Москве были протесты, телеканал «Дождь», для того чтобы у всех была возможность получать информацию о происходящих в Москве вокруг Мосгордумы событий, открыл эфир. И эфир был бесплатный на сайте и бесплатный был в ютьюбе 24 часа. Просто потом ближе к январю, как раз в тот момент, когда я пришел главным редактором, стало понятно, что это ни та, ни эта модель. Потому что если ты открываешь эфир, то подписчики от тебя отваливаются, потому что зачем им платить. А если ты не вкладываешься в то, что у тебя открытый эфир и ты на ютьюбе, то ты не зарабатываешь и там. Поэтому нужно модель выбирать. Сейчас модель у «Дождя» подписная, к сожалению. Хотелось бы, конечно, чтобы у всех была возможность смотреть. Но мы были поставлены в эти условия, когда нас выкинули из кабельных и спутниковых операторов.

ЕК: Алексей, по твоим ощущениям… вот Тихон говорит о трансляциях, которыми знаменит телевизионный эфир. Вот в телике ты можешь делать бесконечные трансляции. Большие события освещать таким образом и так далее. А у тебя не было мысли, например, тоже попробовать подобный формат в рамках «Редакции»?

АП: Я не очень понимаю, зачем бы он мне был нужен. Потому что это…

ЕК: Оперативность.

АП: Это дискуссионный вопрос. То есть то, что с точки зрения освещения breaking news в режиме трансляции телевизор на нее заточен лучше и вообще это звездный час любого новостного телеканала, спорить глупо. Это по-прежнему так. Если кто-то где-то взрывается, то на какое-то время смотрение breaking news на новостных телеканалах взлетает. Дальше начинаются вопросы.

Потому что понятно, что даже при всей оперативности прямого эфира мессенджеры и онлайн-СМИ обходят в оперативности и имеют возможность сообщать намного больше пусть и не самой проверенной, но намного более оперативной горячей информации. Это первое.

Второе. Когда люди хотят уже не breaking news, а интерес к breaking news, особенно если это закончившиеся события, например, самолет упал, проходят, как мы знаем, в течение 2 часов, то люди уже хотят какого-то разъяснения, люди хотят аналитики, люди хотят, чтобы им объяснили, что произошло, почему произошло, и для этого не нужен прямой эфир. Для этого нужны как раз правильные слова и более комментарийно-сюжетные форматы, которые как раз «Редакция» и предлагает. Поэтому Дагестан — хороший пример. То есть имело ли смысл делать какой-то прямой эфир из Дагестана? Очевидно, нет. Имело ли смысл туда срываться и делать выпуск про то, что там произошло, говоря с людьми? Конечно, да. И интерес аудитории это предположение подтверждает.

ЕК: Тихон, а вот этот момент с правильными аналитическими какими-то данными, с экспертами, как вы его решаете? Ведь это та же самая…

ТД: Мы решаем таким же образом. Собственно, так, как «Дождь» работает с самого начала своего существования. И включение с места, и сразу аналитика, осмысление, разговор — неважно, в прямом, не в прямом эфире. Но если мы говорим про прямой эфир, разговор в прямом эфире с экспертом, аналитиком и какая-то экспертиза, которая, конечно, необходима аудитории.

ЕК: Как обстоят дела с журналистами в России? Я знаю, что, например, я работала долгие годы на RTVI в Америке и поняла, что существует гигантская проблема с рынком журналистским там. И это, наверное, естественно. Потому что все-таки другая страна, и у людей, которые туда переезжают, часто есть таланты, но нет, например, документов.

Приехав сюда, я вдруг поняла, что кадровый голод точно так же (может быть, в меньшей степени, но тем не менее) испытывают люди здесь, работающие менеджерами, управляющими в журналистских коллективах. Ты испытываешь кадровый голод?

ТД: Да.

ЕК: А в чем проблема? Одного журфака МГУ, мне кажется, достаточно для того, чтобы выпустить 500 журналистов в год. Что происходит?

СФ: Уточняющий вопрос от Саши к Тихону. Журналистский голод ты испытываешь в связи с тем, что телеканал «Дождь» не всегда может в силу своих финансовых возможностей позволить себе каких-то журналистов, или это общая проблема, о которой Катя говорит?

ТД: Мне кажется, это общая проблема. Потому что что касается журфака МГУ…

ЕК: Осторожно.

ТД: Что касается журфака МГУ, воспитывать журналистов — это отдельное приключение. И когда ты ищешь сотрудников, ты не только ищешь молодых и неопытных, тебе хочется молодых и опытных. Или немолодых и опытных. И опытных журналистов на самом деле довольно мало, потому что, несмотря на то, что поле независимых СМИ сужалось, сужалось и сузилось, но все нашли, чем себя занять. Кто-то ушел в просветительские проекты вроде Arzamas, N+1 и прочего, кто-то ушел заниматься документальным кино, если мы говорим про телевидение. Кто-то ушел вообще в другие сферы — в пиар, в бизнес и прочее.

Поэтому кадровый голод есть. Особенно если, как совершенно справедливо говорит Алексей, у тебя работает много народу и тебе много народу нужно. В «Редакции» сейчас сколько ты говорил? 14 человек в команде?

АП: 12.

ТД: 12. То есть искать просто проще, наверное, потому что меньше нужно людей.

ЕК: Понятно.

АП: Я бы не сказал. Хороших журналистов в России найти очень тяжело. Потому что действительно, если говорить про телевизионную журналистику, она была фактически уничтожена в России, как и журналистика. И если говорить про тех блестящих телевизионных журналистов, которых я знал по своей прошлой профессиональной жизни, то большинство из них…

ЕК: Уникальный журналистский коллектив НТВ?

АП: Большинство оттуда, да. Потому что НТВ до всего того, что мы сейчас про него знаем, удалось создать на самом деле хорошую журналистскую школу. И про это не стоит забывать. Но большинство из этих людей сейчас не занимаются журналистикой. И я на самом деле в редакцию звал одного из лучших вообще телевизионных журналистов в России. Он работает сейчас в пиар-департаменте очень крупной госкорпорации. Я его все зазывал. Он повздыхал, сказал: «Нет, Леш, я эту страницу перелистнул. Мне комфортно, хорошо. Спасибо, нет». Очень мне было жалко, потому что этот журналист по многим измерениям лучше меня. И это прямо такая печаль, что эти люди покинули профессию.

Те, кто остались работать на федеральных каналах, ну, я не знаю. Объем внутреннего компромисса там… Ладно, не хочу обсуждать. В общем, мы про них мало слышим. А где еще искать? Откуда бы им взяться?

ЕК: Молодых воспитывать.

ТД: Молодых воспитывать — это сложно.

ЕК: Это я люблю. Я знаю, что это важно.

АП: Мы с вами, друзья, понимаем, что воспитать хорошего журналиста можно только в редакции. Не в моей «Редакции», а вообще в любой редакции. Это как управление автомобилем. Невозможно научить в теории, а нужна практика. Системы в России нет. Журфаки тотально не работают. Журфак ежегодно выпускает огромное количество людей с огромными амбициями, не умеющими примерно ничего.

ЕК: Это правда.

АП: А часто еще их научили ровно тому, чему не надо было учить. И все это, к сожалению, приводит к полнейшей профессиональной деградации, исчезновению рынка. Когда нет рынка, нет конкуренции, соответственно, нету и стимулов. И это становится заколдованным кругом. Увы.

ЕК: Да, в моем случае было ровно то же самое, хоть я и выпустилась в 2005-ом, но я совершенно ничего не умела и училась, естественно, в редакции. У нас осталось совсем немного, буквально минута. Я все-таки немного поностальгировать бы вас призвала. Леша, Тихон, не могли бы вы вспомнить. Все-таки проект «На троих» для вас ассоциируется с чем? Что было такого во время работы над этой программой, что вам запомнится навсегда? Алексей.

АП: Я думаю, что выражу нашу довольно общую точку зрения, что, конечно, в истории «На троих» было главное интервью, которое хлопнуло, разошлось и обсуждалось больше всех…

ТД: Дуня Смирнова.

ЕК: Смирнова.

АП: Смирнова, конечно. Возможно, вся эта программа существовала ради интервью с Дуней Смирновой, потому что в рамках одной программы нам странным образом на троих удалось отрефлексировать практически все, о чем наше поколение рефлексировало на тот момент и во многом продолжает рефлексировать сейчас. И это действительно уложилось в один час с небольшим. Затронули практически все темы, по которым мы чувствуем острую боль, страдания, переживания. И как-то это все прям наложилось одно на другое и взорвалось. Мне кажется, при том при всем, что было много других удачных интервью, до этого уровня ни одно из них не добило.

ТД: Полностью согласен с Алексеем Пивоваровым.

ЕК: И это все, что ты можешь сказать?

ТД: Да.

ЕК: Хорошо. У Саши Филипенко наверняка есть свое мнение по поводу того, что важного сделали мы с ним за время ведения. Был период еще, когда с Тихоном Дзядко вели тоже, я напоминаю нашей аудитории. Перед тем как Тихон ушел как раз на телеканал «Дождь», «На троих» вели мы вдвоем. Потом появился Саша.

СФ: Мне сложно ответить. Мы еще в процессе. Мне кажется, что должно пройти какое-то время, чтобы у нас отложилось так, как коллеги могут вспомнить, что было несколько лет назад. Мне сейчас сложно сказать.

ЕК: Хорошо. Был, например, Цискаридзе, ради которого мы съездили в Петербург. И это был такой удивительный опыт, например, для меня, потому что…

ТД: Потому что когда и куда теперь ты поедешь, одному богу известно.

ЕК: Да, мы ездили хотя бы в Петербург. Я теперь знаю, что такое «Сапсан». Что ж, друзья, время вышло. Как это всегда бывает в проекте «На троих», мы перебрали. Но это хорошо. Значит, есть о чем поговорить.

СФ: В лучшем смысле этого слова.

ЕК: О, да. Я хочу сказать вам всем огромное спасибо. Было классно. И, как говорит мой друг Алексей Пивоваров, это была славная охота. Пожалуй, на этих словах можно и закончить.