«Зачем ядерное оружие, если можно сделать проще?» Чем Россия помогает Ирану

Верховного лидера Ирана Моджтабу Хаменеи больше семи месяцев никто не видел и не слышал — его обращения по телевидению зачитывает диктор, а рассказы о встречах с ним так и остаются слухами. Востоковед Юлия Рокнифард рассказывает RTVI, что может скрываться за этим молчанием, почему разговоры о расколе в иранской элите преувеличены, как Тегеран рассчитывает пересидеть Трампа и чем ему без громких заявлений помогают Россия и Китай.

Где Моджтаба Хаменеи и почему его никто не видел

С удара по резиденции верховного лидера Ирана прошло примерно 220 дней. 28 февраля, в первый день американо-израильской операции, погиб отец нынешнего рахбара Моджтабы Хаменеи, аятолла Али Хаменеи, вместе с членами семьи — среди погибших была и жена Моджтабы. Сам он, по официальным сообщениям, выжил, и поначалу казалось логичным, что чудом уцелевшего человека охраняют всеми возможными способами. Помню, как спрашивала знакомых иранцев, не кажется ли им странным, что его никому не показывают. Тогда это еще объясняли соображениями безопасности.

Но чем дальше, тем меньше находилось объяснений. Даже при всех мерах предосторожности можно было бы записать хотя бы аудиообращение, однако его послания по телевидению зачитывает диктор. Поэтому сообщения о том, что президент Масуд Пезешкиан наконец встретился с кем-то, кто выглядел или звучал как Моджтаба, вызывают у меня большие сомнения. Такие слухи действительно ходят, о них писала западная пресса, но это ничем не подтверждено. Мэр Тегерана Алиреза Закани, в прошлом кандидат в президенты, тоже рассказывал по иранскому телевидению, будто находится на связи с Хаменеи, но так уклончиво, что подтверждением это не назовешь.

Версий может быть несколько. Моджтаба может до сих пор быть в коме, ведь удар оказался очень серьезным. Возможно, он в сознании, но изранен настолько, что показывать его нельзя, и ему, допустим, готовят пластическую операцию. Но тогда непонятно, почему нельзя хотя бы поговорить с президентом страны по аудиосвязи, без странных посредников. Это скорее говорит в пользу комы. Не исключено и то, что он погиб, сразу или позже.

Подобное, думаю, возможно в любом авторитарном государстве с высокой централизацией власти. Но даже если Моджтаба в коме или мертв, политическим группировкам, которые сейчас представляют Иран, все равно выгодно демонстрировать силу и стабильность. Верховный лидер символизирует преемственность. Пока от его имени поступают послания, мир видит, что свергнуть режим американцам не удалось и все ключевые позиции по-прежнему заняты. Эта фигура помогает поддерживать статус-кво как вовне, так и внутри Ирана, даже если на какое-то время она останется такой эфемерной. 

Почему преемником стал именно сын Хаменеи

В условиях войны этот выбор выглядел совершенно очевидным. К тому же в момент назначения Моджтаба, возможно, был в сознании, а в кому впал или умер позже, этого мы не знаем.

Ну а разговоры о так называемой операции «Преемник» ходили давно, и самым вероятным кандидатом всегда считался именно Моджтаба. Дело не только в том, что он сын Али Хаменеи. Он был близок к Корпусу стражей исламской революции (КСИР) и долго играл роль серого кардинала. Если бы Али Хаменеи умер своей смертью — он был немолод и в анамнезе имел рак простаты, — приход сына стал бы закономерным, и ждали этого в довольно близкой перспективе.

Для КСИР Моджтаба — тоже, скорее всего, самая приемлемая фигура. Даже раненый, но с перспективой выздоровления, он кандидат, с которым корпусу наиболее комфортно, а случайный человек, пусть и с нужными квалификациями, такого доверия не вызвал бы. Квалификации же требуются вполне определенные. Предпочтительно, чтобы духовным лидером был сейид в черной чалме с соответствующим образованием, а у Моджтабы есть и опыт преподавания в духовных семинариях.

Поэтому даже если представить, что он погиб, его образ способен стабилизировать систему на время продолжающейся войны, в ходе которой ряд важных фигур устранен (например, был убит секретарь Высшего совета национальной безопасности Али Лариджани).

Почему разговоры о расколе в иранской элите преувеличены

Тему подковерной борьбы в Тегеране муссировали не раз и, по-моему, раздували целенаправленно.

Дональд Трамп говорил, что сам не понимает, кто в Иране теперь за что отвечает. Недавно он даже заявил, что американцы, может быть, ударили слишком сильно и надо было сдержаться, чтобы хотя бы знать, с кем иметь дело. Хотя на самом деле кажется, что Трамп не понимает не только происходящего в Иране, но и того, что творится в его собственной голове. Непонятно, например, почему его представителями по Ближнему Востоку, по России и Украине и вообще по всему подряд стали Стив Уиткофф и Джаред Кушнер, ведь такое непрофессиональное присутствие объясняется разве что личными связями и коммерческими интересами. Так что на комментарии Трампа ориентироваться не стоит.

Так что же происходит? Президент в Иране всегда был слабым институтом. Он входит в Высший совет национальной безопасности и представляет страну на форумах вроде Генассамблеи ООН, куда верховный лидер никогда не ездил. Реальная власть осталась у тех же институтов, прежде всего у КСИР, на который рахбар всегда полагался больше всего. Корпус для того и создавали, чтобы охранять Исламскую Республику.

Когда не стало Али Хаменеи, на первый план вышли люди, которые всегда были так или иначе связаны с КСИР. Это спикер парламента Мохаммад Багер Галибаф, которого сейчас считают главным лицом, принимающим решения среди переговорщиков. Это бывший командующий корпусом Мохсен Резаи, в августе назначенный представителем верховного лидера в Высшем совете национальной безопасности, а затем и секретарем совета. Это Ахмад Вахиди, который возглавляет КСИР сейчас. Рядом с ними — министр иностранных дел Аббас Аракчи с очень серьезным дипломатическим опытом. Именно с Галибафом и Аракчи нужно вести переговоры, и расхождений с КСИР у них нет, поэтому я не вижу оснований сомневаться, что они смогут воплотить договоренности в жизнь. Пезешкиан, пожалуй, самая несущественная фигура, но и его списывать со счетов нельзя. На той же Генассамблее он, уверена, сыграл роль во встречах, включая опосредованный контакт с американцами.

Единого центра принятия решений сейчас нет, ведь до войны последней инстанцией все-таки был Али Хаменеи. Разногласия по отдельным вопросам у вышеперечисленных фигур наверняка есть, однако никакой дикой борьбы группировок нет. В Тегеране чувствуют себя в осаде и не считают войну законченной. Отсюда консенсус по двум пунктам — сохранить систему власти и защитить Иран как страну, его суверенитет и границы. Второй пункт поддерживают даже многие противники самой Исламской Республики.

Как война привела к власти еще более жестких людей

Изменилось ровно то, о чем предупреждали сами американцы. Высокопоставленные чиновники и генералы, в том числе Дэвид Петреус, говорили, что удар с целью уничтожить режим обернется хаосом и приходом к власти еще более консервативных сил, жестче настроенных и к Западу, и к переговорам. Так и произошло.

Рассчитывать на благоприятный для США и Израиля исход можно было, только будь у них почти стопроцентная уверенность, что удастся обезглавить Иран, уничтожить инфраструктуру и подавить любое сопротивление. Тогда люди, может быть, высыпали бы на улицы, а дальше — выборы и демократия. Но предвидеть такой исход было нельзя ни при каких обстоятельствах. Поэтому некоторые делают вывод, что целью был как раз нынешний беспорядок, в том числе чтобы через подрыв Ирана постепенно придушить Китай, лишив его энергоносителей.

У Ирана нет причин верить, что США будут соблюдать какие-либо договоренности, тем более что Трамп продолжает угрожать и снова поднимает вопрос ядерной программы.

Почему Тегеран рассчитывает пересидеть Трампа

Делать рациональные выводы о том, что задумывает Трамп, сложно. Ходила даже история, будто иранцы наняли команду психиатров, чтобы составлять для него послания, которые имели бы какой-то эффект.

В идеале стороны могли бы договориться о том, как Трампу отвести силы из Персидского залива, на которые уходит масса ресурсов, а Иран взамен организовал бы ему моральную победу, будто что-то пообещал. Рассказывать, что Иран делает на самом деле, необязательно. О правах человека в Саудовской Аравии, например, почему-то не говорят, и точно так же можно не привлекать внимания к обогащению урана, тем более что доводить его до 60% Ирану необязательно.

С начала войны Иран уран вообще не обогащал, запасы вывезли и спрятали еще прошлым летом, и угрозы ядерная программа не представляет. И если кто и подтолкнул Тегеран к мысли о бомбе, так это сам Трамп вместе с Израилем — двенадцатидневной войной прошлого года и войной, начавшейся в феврале. Дискуссия в Иране действительно идет — раз на страны с ядерным оружием не нападают, может быть, и нам стоит его иметь.

Сейчас Иран рассчитывает, что Трамп потеряет Конгресс. Внешнюю политику в целом Конгресс не определяет, однако ограничивать президента может. Для продолжения войны Трампу понадобятся деньги, которые Конгресс может не одобрить. Есть и правило о 60 днях, после которых нужно согласие Конгресса на продолжение военных действий. Трамп обошел его, назвав происходящее спецоперацией, но это, думаю, можно довольно быстро оспорить в суде, если Конгресс возьмется за дело. Правда, между ноябрьскими выборами и началом работы нового Конгресса у Трампа будет окно, чтобы натворить дел, в том числе возобновить удары, а разгребать придется уже новым законодателям.

Набирает силу и дискуссия о том, что именно Биньямин Нетаньяху уговорил Трампа на войну и что поддерживать Израиль Америке стало невыгодно. У этой позиции много сторонников, и это видно по региональным выборам, где брать деньги у израильского лобби вроде политкомитета AIPAC стало постыдно и почти гарантирует проигрыш.

А Иран, понимая, что до выборов американцы активных действий не предпримут, сам ведет провокации и набирает очки на поле боя, чтобы потом использовать их в переговорах.

Как живут иранцы и почему они не выходят против власти

Гражданское население сейчас почти не подвергается ударам, инциденты в основном происходят в Персидском заливе. Экономическая ситуация будет ухудшаться, но пока ситуация терпимая, от голода никто не умирает. Есть проблемы с лекарствами, страшная инфляция, однако живется все равно лучше, чем в Йемене, а ведь и в Сане, где заправляют хуситы, люди тоже как-то живут.

Я думаю, Иран по-прежнему продает нефть, хотя в СМИ пишут, будто поставки стран Залива восстановились до 80–90% довоенного уровня, а сам Иран экспортирует всего 200–300 тыс. баррелей в день. Мне в это не верится, иначе Иран продолжал бы активную блокаду Ормузского пролива. С чего бы ему пропускать нефть Саудовской Аравии и Эмиратов, если собственную он вывезти не может?

Выступлений против власти, пока идет война, я не жду. Иранцы восприняли американо-израильский удар как нападение на свою страну и лишь потом на Исламскую Республику. Порог терпения поднялся, и есть понимание, что сейчас не время выступать против властей, которые способны противостоять вторжению. Так может продолжаться долго, иранцы показали это еще во время Ирано-иракской войны, на которую сейчас часто ссылаются.

Поэтому аналитики призывают заключить хоть какой-то мир, если Запад действительно хочет помочь иранскому народу. Только тогда люди смогут вернуться к давлению на власть и требовать реформы. Власти, со своей стороны, ослабили хватку. Тема хиджаба исчезла из заголовков, женщины ходят без платков, в юбках, чуть ли не в шортах. Власти понимают, что если возобновить давление, начнется недовольство, и аккуратно балансируют свою политику.

Западные медиа годами внушали, будто в Тегеране сидят сумасшедшие необразованные религиозные фанатики. На самом деле это как раз умные и образованные люди, которые оберегают прежде всего свою власть, а в некоторой мере и суверенитет. С тем же умом они дозируют давление на общество. В условиях войны и тяжелой экономической ситуации сложился негласный консенсус — мы вас не трогаем, и вы нас не трогайте.

Что Россия и Китай на самом деле делают для Ирана

Многие удивляются, почему Москва так мало говорит об Иране. Но громкие заявления, как говорится, не наш метод. К тому же Владимир Путин только что встретился с Масудом Пезешкианом в Туркмении и предложил посредничество. Всерьез это вряд ли кто-то воспримет, ведь у России собственный открытый конфликт и нейтральной стороной ее не считают. Однако видеть в этом готовность Москвы разменять Тегеран ради какой-то выгоды, даже ради национальных интересов, я бы не стала.

Поддержка просто идет другими методами. В западной прессе писали, что Россия и Китай предоставляли Ирану разведданные, в том числе для наведения ракет и дронов. В отличие от Европы или даже США, там не считают нужным кричать о том, что поставляют союзнику, и мы можем об этом не слышать. Мне, например, кажутся вполне оправданными слухи, что Россия могла поделиться с Ираном находками в эволюции ударного дрона типа «Герань».

Долгое время главным средством войны считался автомат Калашникова. Теперь это дрон, который может стоить до $500, тогда как Bayraktar обходится в $30 млн. Людей нужно все меньше, обмениваться технологиями стало легко. Зачем ядерное оружие, если можно все делать проще? Так что ни Россия, ни Китай от Ирана не отказались.

Пока все три опоры на месте, можно смело говорить, что Тегеран дождется ухода Трампа раньше, чем Трамп дождется падения Тегерана.

Мнение автора может не совпадать с мнением редакции